портал Черногория

'mscoder:weather.top' is not a component
Поиск

Форма входа
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов:

Он-лайн словарьРусcко-сербский (иекавица)Сербско-русский

Переводчик
перевести

Для перевода достаточно ввести первые буквы слова.

 

Допускается замена сербских спец. символов:
Š-S, Đ-D, Ž-Z, Č-C, Ć-C

 

Слова, имеющие несколько вариантов перевода, выделяются в списке.

Форум портала Черногория

Поиск  Пользователи  Правила 
Закрыть
Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Регистрация
Войти
 
Страницы: Пред. 1 2 3 4 5 6 След.
СМИ и пресса
 
Господа,

а какой на сегодня последний номер журнала? Не могу найти позднее 2го номера (с Косово на обложке), но он вроде уже давно вышел?
 
С Косово на облошке - пока последний номер, новый, если не ошибаюсь, планируется печатать на следующей неделе...
 
Крик души: "Верните дизайн обложки!!!"
Распечатанная из Гугла карта - это верх безвкусицы!
 
Это пижонство! Дизайн обложки нормальный! А вот "воды" в тексте прибавилось( я уж не говорю, что и рекламы значительно прибавилось, но это понятно)- это в ущерб информативности! :?
 
уже несколько дней нахожусь в Будве, захотелось приобщиться к местной прессе на русском языке, пока видел только "комсомольскую правду" и "русскую газету". в прошлом году было больше по ощущениям. или может плохо смотрю - посоветуйте чего еще русскоязычного и где можно купить в Будве (желательно в районе Старого Города :)
 
Сейчас наступили тяжелые времена и для русскоязычной прессы, т.к. рекламодателей мало. Еще можете посмотреть журнал называется "MostMagazin". Выпускают его в Баре, но продают и в Будве.

Есть еще "Черногория инфо" и "Что, где, почем".

"Русская Адриатика" пока выжидает лучших времен и давно не выпускались.

А еще лучше ныряйте в инет, там информационный вакуум не наступит никогда :D
 
Статья из журнала "Вокруг Света", 1997 г.

Берег Горы

Восточное побережье Адриатического моря — это изрезанная линия, идущая от Истрии на юго-восток, к греческим Ионическим островам. Большая часть побережья поделена теперь между тремя бывшими республиками СФРЮ: Словенией, Хорватией и Черногорией. Первые две — самостоятельные государства, а третья вместе с Сербией входит в состав заметно сократившейся Югославии.
Залив

В 1834 году Александр Сергеевич Пушкин опубликовал в вольном переводе с французского цикл стихотворений и баллад «Песни западных славян». В этом цикле есть стихотворение, начинающееся со строфы:

Черногорцы ? что такое ? —
Бонапарте вопросил: —
Правда ль: это племя злое,
Не боится наших сил ?..

Дальше в молодеческом стиле излагается такой эпизод. Когда наполеоновские войска вторглись в Боку Которску (район Которского залива), черногорцы устроили в горах хитроумную засаду. Они спрятались за кустами и подняли над ними свои красноверхие плоские шапочки. Простоватые чужеземцы, конечно же, открыли беспорядочную пальбу и получили в ответ дружный залп, отчего побежали. С тех пор, как утверждают черногорцы,

французы всякий раз краснеют,
...коль завидит Шапку нашу невзначай.

В этом сюжете, то ли действительно родившемся в народной гуще, то ли придуманном известным мистификатором писателем Проспером Мериме (его сборником «Гузла» воспользовался Пушкин), отражен реальный исторический факт, имевший место в 1806 году. Черногорцы действительно умело сражались с французами и очистили от неприятеля часть Боки Которской. Большую поддержку им оказала русская эскадра под командованием адмирала Д. Н. Сенявина, находившаяся тогда в Адриатическом море. Однако в те далекие времена судьбы малых народов во многом зависели от воли великих держав, и столь желанная свобода оказалась для черногорцев недолгой. Согласно условиям Тильзитского мира, подписанного Александром I и Наполеоном, Бока Которска со всеми прибрежными селениями отошла к Франции, которая и распоряжалась там до 1813 года.

Не знаю, как преподносят эту страничку истории французским туристам, приезжающим отдыхать на остров Святого Марко, расположенный в глубине Которского залива, то есть примерно там, где и случился с ними, согласно Пушкину, конфуз. Несколько лет назад французы построили на острове курорт, благодаря чему их страна снова демонстрирует свое присутствие на Адриатике. Правда, нынче французам вряд ли удается «завидеть невзначай» черногорца в красной шапочке — разве что во время выступления фольклорного ансамбля.

Остров Святого Марко и соседний с ним столь же живописный остров Цветов я разглядывал из окна автобуса, огибавшего Которский залив. Но, пожалуй, я введу читателя в заблуждение, сказав, что шоссе «огибает» это творение природы, потому что в местном ландшафте редко встречаются плавные, мягко сочетающиеся линии. Похоже, что миллиарды лет назад подземные силы устроил и здесь основательную тряску, перемешав и разбросав в беспорядке каменные груды. Морю осталось только довершить титанический акт созидания, заполнив образовавшиеся впадины.

Впрочем, существует и иная версия происхождения этого уголка Адриатики. Господь, проходя здесь, выронил из сумки несколько камней. Остановившись и подумав, он не стал подбирать их, а захватил из другой сумки пригоршню землицы, окропил ее водой и рассеял между камнями. И вот по долинам заструились прозрачные реки, среди лесов разлились голубые озера, а у обрывистых скал заплескалось ласковое море.

Так это случилось в дни творения или иначе, но, разглядывая залив с разных участков шоссе, невольно думаешь, что человеку никогда не будет дано повторить нечто подобное. Залив, который иногда именуют фьордом, вторгается в материк на глубину 30 километров — это было бы немного для Скандинавии, но в Южной Европе другого такого нет. Береговая линия образуется чередованием бухт и бухточек, изломов и извилин, выемок и выступов.

Глянешь вверх — увидишь карабкающиеся по известняковым осыпям кактусы, агавы, низкорослые средиземноморские сосны, щетину кустарников на уступах, а еще выше — леса и леса, темно-зеленые, до густой черноты, как и должно быть в Черной Горе (Название «Черногория», или «Црна Гора», как говорят здесь, значит, по одной версии, «Черная гора», по другой — «Черный лес». Дело в том, что в южнославянских языках слово «гора» означает также и «лес». И то и другое точно передает особенности местного пейзажа. Но распространению первого значения немало способствовал итальянский перевод «Montenegro», вошедший во все западные языки.) И невольно представишь, как двести лет назад пробирались по неровной, каменистой дороге солдаты Наполеона, и поверишь, что так все и было, как описано у Пушкина: мелькающие за кустами, вон на той скале, красные шапки, победный клич черногорцев, паника и бегство французов...

А вниз, к морю, спускаются старые рыбацкие деревни, больше похожие на крохотные чистенькие городки: два десятка тесно стоящих каменных домов под черепичными крышами, зеленый купол православной церкви, причал, ресторанчик с вынесенными на террасу, под сень виноградных лоз, столиками.

Когда-то слава о местных моряках гремела по всему Ядрану. как называют по старинной традиции Адриатическое море славяне. Наш Петр Великий даже посылал сюда, в городок Пераст, боярских детей, дабы учились они морскому делу. Вблизи Пераста виден островок, который тоже напоминает о былых подвигах черногорских моряков. Островок этот искусственного происхождения. Жители Пераста затопили вокруг торчащей из воды скалы отбитые у турок и пиратов суда, засыпали их камнями и построили на искусственном островке церковь Богородицы. И до сих пор 22 июля, в престольный праздник, люди со всех концов залива приплывают в Пераст на своих лодках, загружают по нескольку больших камней и везут их на рукотворный остров.

И снова автобус. Снова нетерпеливое ожидание, надежда, что за очередным поворотом шоссе откроется гладь Адриатического моря... Но моря все нет и нет. Вместо ярко-голубого Ядрана видишь зеркало залива, зеленоватое от отраженных в нем лесистых склонов. За мысом встает другой, берега сбегаются, как скалы Симплегады в мифе об аргонавтах, потом залив уходит куда-то вбок, показывается утес, еще один утес — и так раз за разом.

Наконец, въехали в городок со странным названием Херцегнови, расположенный у самой горловины залива. Как выяснилось, он был наименован так вовсе не в честь какого-то «нового герцога». Герцог был всего один, звали его Стефан, и был он преемником боснийского государя Твртко I, заложившего здесь в конце XVI века крепость. Стефан отстроил город и назвал его «Нови», то есть как бы Новгородом, а после его смерти благодарные подданные добавили к этому наименованию титул своего владетеля. Получилось — Херцегнови.
Недавно город стал пограничным. Между Херцегнови и хорватским Дубровником обозначен на карте контролируемый ООН район — как суровое напоминание о недавних кровавых межэтнических столкновениях на территории бывшей СФРЮ. О последней войне, как выразился мой черногорский знакомый Стево. Раньше же «последней войной» называли Вторую мировую.

Близость границы никак не отражается на течении жизни в Херцегнови, как, впрочем, и во всей Черногории. Как и прежде, здесь ищут вдохновения писатели и художники, каждый февраль проводится красочный фестиваль мимоз, а летом на пляже под массивными башнями венецианской крепости яблоку негде упасть.
Что же касается Ядрана, то он лишь слегка показался мне, ибо вход в залив закрыт островом Мамула. На острове хорошо видна круглая цитадель.

Крепости, крепости... Только объехав Боку Которску, начинаешь понимать, почему здесь строили прочно, обносили города стенами: этот край привлекателен и для торговли, и для накопления военной мощи, и для разбойных нападений на соседей, да и просто для жизни.
Cтены защищают

При подъезде к Котору прежде всего обращаешь внимание на древние стены, петляющие по склону холма. Холм, собственно, не холм как таковой, а часть Ловченского горного массива, отломленная от него какой-то фантастической силой. Нам, поставившим на службу себе десятки машин и механизмов, трудно представить адову работу, изо дня в день свершавшуюся поколениями строителей этих мощных сооружений длиной пять километров, высотой двадцать метров, поднимающихся вверх по горе на четверть километра.

Сам город Котор, расположенный вокруг одной из глубоководных бухт залива, тоже окружен стеной. Сохранился он, несмотря на полуторатысячелетнюю историю, прекрасно, что и дало основание ЮНЕСКО принять решение о включении Котора в список Всемирного наследия человечества.

Войдя в город через главные ворота, Морские, я оказался на площади Оружия. Афиша старинного театра извещала о предстоящем концерте симфонической музыки. За столиками, покрытыми расшитыми скатертями, грелись на солнышке за чашечкой кофе старики. Часы на городской башне бесстрастно фиксировали время с точностью до минут. Но не века и годы.

Рукотворный остров с церковью Богородицы вблизи Пераста.Есть особое очарование у городов, окруженных крепостными стенами. Стены словно защищают прошлое от вторжения современной цивилизации — такой притягательной и такой разрушительной. Если когда-то улицы и площади замостили брусчаткой, то не надо их покрывать асфальтом. Если предки закрывали на ночь окна деревянными ставнями, то не стоит заменять их на модные жалюзи. Если в прежние времена припасы ввозились в город на лошадях и осликах, то не следует расширять ворота, чтобы в них мог пройти трейлер. Если существуют прекрасные национальные мелодии, то пусть существуют... Так или примерно так, наверное, рассуждают вполне современные обитатели исторических городов — и не только в Черногории. Для России подобный подход, к сожалению, не характерен.

А за пределами старого города, на набережной, кипит иная жизнь, здесь господствуют другие ритмы и запахи. По асфальту мчатся автомобили, на воде покачиваются в ожидании пассажиров белоснежные катера, гомонит базар. Я прошелся между рядами торгующих в поисках чего-то местного. Увы — рынок предлагал обычный европейский набор продуктов и товаров первой необходимости для хозяек. Лишь в самом конце торговых рядов мне повезло. Я обнаружил двух дюжих мужиков, которые вывешивали на крюках огромные куски каштрадины — копченой баранины, распространявшей острый аромат.

В первое же утро в Будве меня разбудил колокольный звон. Вслед за ним я услышал воркование горлицы.
Я раздвинул шторы и вышел на балкон. В ту же секунд; перед глазами чиркнула крыльями ласточка. Заложила нал площадью несколько стремительных виражей и бесстрашно возвратилась в гнездо, устроенное в ямке между железобетонными плитами балкона.

Солнце только-только поднялось над гребнем недалекого горного кряжа, выбелило желтые стены старой крепости, бросило сверкающую дорожку на гладь дремлющего моря и заиграло радугой в струях воды, льющейся из шланга поливальщика.
Подобные утра навевают мысли о простоте и чистоте провинциальной жизни.

Истоки адриатических городов-крепостей теряются во мгле тысячелетий. В каждом городе вам расскажут легенду или красивую новеллу, сдабривающую сухой отчет профессиональных открывателей прошлого. Вот, например, Будва. На том месте, где теперь находится гостиница «Авала» с ласточкиными гнездами на балконах, в IV веке до н.э. стояли дома, поблизости археологи раскопали дворец с прекрасными мозаиками. Легенда же относит возникновение Будвы к мифическим временам, когда адриатическое побережье занимали исчезнувшие позднее племена иллирийцев и некий финикиец Кадмо приплыл сюда со своими чадами и домочадцами.

Следы влияния Эллады и Рима, Византии, славянских государств Дукли и Зеты, Венеции, Турции, Франции, Австро-Венгрии веками наслаивались друг на друга; потоки культур с Запада и Востока смешивались, обогащали один другой, сформировав своеобразный колорит черногорского побережья.

...Вечерами я шел через крепостные ворота в Старую Будву и бесцельно бродил по ее улочкам, напоминающим тропинки в горных теснинах. Камни мостовых и стен медленно отдавали дневное тепло, а легкий бриз доносил запахи моря и цветов.

Я заглядывал то в одну, то в другую лавку — возможно, потому, что мне нравилось всякий раз слышать с улыбкой произносимое продавцом «Добар дан!» — и рассматривал местные сувениры, книги, грубоватые картинки и копии икон. Однажды купил кассету с записями старых городских романсов — смесь славянской, греческой и итальянской мелодичности со зноем Востока.

Нравилось мне и то, что нигде не попадались на глаза ставшие привычными у нас фигуры с нашивками «Security» на униформе, увешанные дубинками, пистолетами и автоматами. На побережье совершенно безопасно и практически спокойно. Неистребимо лишь древнее ремесло контрабанды, и знающие люди задешево отовариваются на рынке в портовом городе Бар тайно доставляемыми из-за границы виски и джином.

Главная улица Старой Будвы, огибающая фасады и углы домов, выводит в конце концов к собору Св. Иоанна, одной из особо чтимых святынь города. Именно с его колокольни, построенной в VII веке, разносится звон.
Напротив церкви, на открытом воздухе, — кафе. Поздним вечером здесь, как правило, не бывает свободных столиков. Помимо туристов, заходят после ужина завсегдатаи, приветствуя друг друга возгласами «Здраво!»

Здесь я и познакомился однажды с вышеупомянутым Стево — русоволосым красавцем, сразу признавшим во мне гостя из России. Было ему на вид лет 35, и он уже не застал те времена, когда во всех школах Югославии изучали русский язык. Мы говорили на странной смеси сербского, болгарского и русского с добавлением английских слов — и вполне понимали друг друга.
Стево одобрил тот факт, что русские туристы снова стали ездить в Югославию, как раньше.
Из деликатности Стево не коснулся участия России в международных санкциях против Югославии, тем более, что дело это теперь уже прошлое. Я тоже не говорил о том, что не все у нас одинаково отнеслись к этому решению.

Что касается Черногории, то россиянам есть что помнить. Покровительство Петра I главному черногорскому монастырю в Цетине, установление Павлом I ежегодных субсидий Черногории «на общенародные надобности и учреждение полезных заведений», разыскания полезных ископаемых русским горным инженером Ковалевским, коронование при поддержке России первого светского государя Черногории — князя Данило... Да, нам есть что помнить.

Под стенами Котора раскинулся шумный рынок, а в самом городе, которому полторы тысячи лет, время словно остановилось.
«Традиционалисты» и «космополиты»

Из Будвы шоссе продолжает бег на юг. Дорога, связывающая Черногорию со Словенией, а через нее и с другими европейскими государствами, постоянно вьется вдоль Ядрана. Горы близко придвинуты к морю, и часто автобус будто крадется по узкому уступу: слева каменная стена, справа обрыв, огороженный полосатой балкой. Но вот горы отступают, отдают часть своих владений людям, устроившим на отлогих берегах жилища, сады, пляжи, гостиницы. В одном из таких мест расположен по берегам полукруглой бухты портовый город Бар.

Он не столь стар, как Будва, но тоже имеет свою крепость, свои легенды и свои редкости. Трудно представить, что существует дерево, посаженное при жизни Иисуса Христа, но в Баре всем желающим демонстрируют уникальную двухтысячелетнюю оливу, которая находится под защитой закона. Оливы вообще растут медленно и лучший урожай приносят в столетнем возрасте. Множество плантаций этих деревьев устроено на склонах гор, окружающих Бар. Отзвуком далеких языческих верований веет от обычая давать оливам имена, восходящие к именам посадивших их людей: Джуро, Периша, Радун...

Об этом обычае рассказал мне Томо Сошич, шеф-повар ресторана в гостинице «Тополица», расположенной на окраине Бара, рядом с дворцом черногорского князя, а впоследствии короля Николы. У отца Томо в предгорьях Беласицы есть дом, хозяйство и довольно большой, гектаров в двадцать пять, земельный надел, поэтому Томо знает толк в сельской работе.

В прошлом году Томо женился на москвичке Наталье Малютиной, правнучке известного русского художника конца XIX — начала XX века Сергея Малютина. Он довольно прилично говорит по-русски, иногда перенося ударения, по сербской привычке, ближе к началу слова.

Гуляя по улочкам Будвы, постоянно делаешь для себя открытия...На ужин в ресторане в тот вечер подали чевапчичи — популярное на Балканах мясное блюдо, отдаленно напоминающее люля-кебаб по крайней мере формой. Тут надо пояснить, что с первого дня в Черногории я искал возможности отведать настоящие чевапчичи, вкус которых помнил еще с поездки в Дубровник двадцать лет назад. Но, как назло, ни один мангал со шкворчащим на углях мясным великолепием не попадался на глаза, зато пицца — пожалуйста. И я попросил Томо объяснить эту странность.

Все оказалось просто. В разгар лета, когда идет наплыв гостей, чевапчичи продают прямо на пляжах и набережных. Но и теперь для желающих нет проблем, надо только знать, что заведения, где их делают и подают, называются «Гриль 011». Что означает «011»? Ничего особенного, телефонный код Белграда. И неизвестно, кому пришла в голову идея столь экстравагантного названия.
Я записал традиционный способ готовки чевапчичей и привожу его ниже для любознательных читателей.

Последний город на черногорском взморье — древний Улцинь, которому больше двух тысяч лет. С высокого холма, возвышающегося над пляжем из белого песка, хорошо просматриваются грозно выдвинутая к морю крепость, гребни черепичных крыш, пики минаретов вперемежку с колокольнями.

В 1214 году неутомимая монгольская конница оборвала здсеь свой, казалось, неостановимый бег на запад. Крепость Улцинь осталась непокоренной, и воины Чингисхана, омочив копыта коней в Ядране, возвратились в степи. И мечети здесь не имеют никакого отношения к монгольскому нашествию. Они появились в период турецкого владычества, когда часть славян и албанцев была обращена в мусульманство; их потомки ходят в мечеть до сих пор.

Однако берег Черной Горы не заканчивается в Улцине. Еще южнее лежит треугольный островок Ада, образованный рукавами реки Бояны и морем. На острове находится одно из четырех нудистских поселений, расположенных на восточном берегу Адриатического моря.

Автобус свободно въехал под задранный к небу шлагбаум и оказался на острове. Туристический городок нудистов «Ада» был пуст.

Сезон в «Аде» продолжается с июня по октябрь. «В миру» нудисты вполне обычные люди, неотличимые от других. Но законный трудовой отпуск или каникулы они обожают проводить среди единомышленников, предпочитающих костюмы Адама и Евы, в окружении пышной природы и в отдалении от любопытных взглядов. Приезжают сюда семьи с детьми, компании и одинокие люди из европейских стран.

На всем протяжении черногорского побережья Адриатики встречаются такие уютные пляжи. А в самой южной части республики, на островке Ада, расположено летнее поселение нудистов, куда приезжают отовсюду.Существует мнение — или по крайней мере подозрение, — что нудистские поселения являются гнездами разврата. На самом деле это не так. Свободная любовь, конечно, здесь существует, но где ее нет теперь?.. В «Аде» свои моральные запреты, тщательно соблюдается этикет. Например, в общественные помещения, где работает обслуживающий персонал, принято приходить одетыми. Но если ты пришел в «Аде» на пляж или волейбольную площадку — сбрось одежду, ибо равноправие в «раздетости» должно соблюдаться неукоснительно.

В последний вечер перед моим возвращением в Москву мы посидели с Томо Сошичем за бутылкой белого вина и поговорили об отличиях в укладе жизни на побережье и в горах, где мне так и не удалось побывать. Томо объяснил мне, что если в горах люди больше «традиционалисты», то здесь, на побережье, они больше «космополиты». Но те и другие — черногорцы. И это они всегда будут помнить.

Александр Полещук, www.vokrugsveta.ru
 
Статья из журнала «Вокруг Света», 1992 г.

Лютые скалы

В языке жителей одной из областей Югославии — Черногории — родилась метафора — «люти крш». Буквальный ее перевод — лютые скалы, лютое каменье. Однако полный ее смысл еще глубже. Он вмещает в себя характеристику не только скупого скалистого пейзажа, но и суровых условий жизни. Лютые скалы стали поистине символом народной судьбы.

Целое столетие понадобилось турецким ордам, чтобы дойти от Косова поля, где в 1389 году ими было нанесено поражение сербскому войску князя Лазаря, до княжества Зеты — последнего оплота сербской независимости на восточном берегу Адриатического моря. Многие славяне, спасаясь от разбоя и погибели, на протяжении того столетия искали убежища в соседних государствах, а также в Польше и России. Большой поток сербов отхлынул в Зету. Это были по преимуществу воины, сильные телом и духом, готовые продолжить битву с чужеземным поработителем за свою свободу. Они не только умножили население Зеты, но и внесли заметные изменения в ее общественный строй. Значительная часть здешних крестьян оказалась свободной от феодальной зависимости. Зета стала называться Черной Горой или Черногорией.

Малый героический народ жил по патриархальным законам, большими семьями, объединенными в братства и племена. Он занимался скотоводством, выращивал на лютом каменье скудные урожаи ржи и ячменя, возделывал по солнечным склонам виноградную лозу. Дороже жизни ценил этот народ свободу, из века в век сражался за нее. Поэтому главной для его сыновей была профессия воина.

Русский горный инженер, а впоследствии известный путешественник Е.П. Ковалевский, занимавшийся в 30 — 40-е годы прошлого века в Черной Горе по просьбе ее правителя разведкой полезных ископаемых, оставил записки о положении черногорцев. По его подсчетам, они каждый месяц выдерживали шесть-семь битв с турками, две пятых всего населения погибало на поле боя, одна пятая — от ран, полученных в сражениях, естественной же смертью умирало меньше двух пятых.

— Сколько же вас, черногорцев, — спросил как-то наполеоновский дипломат у черногорского воеводы, — что вы отважились поднять меч на султана и на моего императора?
— Нас с русскими сто миллионов, — ответил ему тот.
— Нас с русскими двести миллионов! — звучали они во вторую мировую войну.

«Нет такой черногорской черты или особенности, которая не имела бы, пусть даже рудиментарного аналога в психологии и характере других южных славян, нарочито аборигенов динарских краев нашей страны», —замечает Владимир Дворникович — автор фундаментального исследования «Характерология югославян», вышедшего в свет накануне второй мировой войны.

И тем не менее черногорца всегда можно отличить от представителей других южных славян. И по лицу, и по осанке, и по характеру, и по обычаям. О некоторых из них я и хочу рассказать.
«Руки белые сомкните...»

Портрет Петра Негоша.Свадьбу играли на катуне (Катун — это летнее горное пастбище с хижиной для пастуха, загоном для скота и другими надворными постройками.), под Ловченом.
— Лучшего места для такого торжественного события быть не может! — сказал дед невесты, крестьянин Джуро Маркович.

Внучка — любимица Милена, студентка Белградского университета, выходила замуж за молодого юриста Николу Мартиновича из Котора. Мы были приглашены всей семьей. Наша дочь училась с Миленой на одном курсе филологического факультета, где они и подружились.

Молодые и гости ночевали в Цетине, старой столице Черной Горы, ее орлином гнезде. Поутру, чуть свет, кортеж «застав», «фиатов», «мерседесов» и «лад» отправился к Ловчену. Эта гора — святыня черногорцев. Она в гербе их республики.

Прежде на черногорский Олимп вскарабкивалась тропа. Ныне к подножию скальной гряды, которую венчает Езерски врх, проложена бетонная дорога. Она заканчивается широкой площадкой со стоянкой машин и помещениями туристских служб. Отсюда начинается долгий, в 461 ступень, марш в гору. Большая его часть пролегает по тоннелю....
И молодым, и гостям несказанно повезло.

Мы застали небо без единого облачка. Прозрачный, еще не замутненный испарениями воздух открывал дали, которые обычно лежат за пределами видимости. Нежно-голубая гладь Адриатики стелилась, уходя за горизонт. А на севере, востоке и юге вставало застывшее в 12-балльном тектоническом шторме каменное море. Были в этом «море» седые от снегов гребни «волн» и зеленые впадины между ними, «флотилии» городов с белыми парусами высотных зданий и «челны» чабанских хижин под самыми гребнями, на катунах.

Но июньское солнце начало припекать, и оба моря — Адриатическое и каменное — заволокло маревом.

Ведомые молодыми, мы пересекли скальную террасу и вступили под своды мавзолея Петра Негоша. Петр II Петрович Негош — митрополит и правитель Черной Горы, выдающийся поэт и философ, автор «Горного венца», кумир черногорцев и гордость южных славян. Он умер в 1851 году и завещал, чтобы его похоронили на Ловчене. В часовне мавзолея, под куполом, выложенным золотой мозаикой, возвышается гранитная скульптура сидящего Негоша, воссоздавая живой облик человека могучей силы, необыкновенной физической и духовной красоты. На его колене книга, а за плечами орел. Портик и два марша ступеней ведут из часовни в крипту, где в саркофаге находятся останки великого черногорца, пламенного друга России. Крипта выложена серым мрамором. Над саркофагом высечены имя, годы жизни Негоша, крест и двуглавый орел — символы его духовной и государственной власти.

Посещение молодыми мавзолея и часовни Негоша — это как венчание в храме. Отсюда они направляются снова в Цетине, где в городской скупщине регистрируют свой брак.

На катун, в «потомственное имение» Джуро Марковича прибыли мы около полудня. Столы были накрыты на воле. Дед Джуро первым поздравил молодых, преподнес им пригубить из бутыли-плетенки домашней лозовачи — виноградной водки и пустил ее по кругу. Родные и гости вручили новобрачным щедрые подарки.

После традиционных здравиц и первой закуски молодежь начала «вязать коло», то есть водить хоровод. Любуясь вихревым танцем, старый мудрый чабан толковал мне:
— В хороводе, как говорили еще наши деды, нет ни богатых, ни бедных, ни старых, ни молодых, ни министра, ни чабана — все равны. И всякий может сомкнуть свои руки с кем хочет...

В хороводе, продолжал чабан, происходят смотрины парней и девушек, их знакомство, первые разговоры, шутки, заигрывания. Выбор суженого и суженой. Не зря же ведущий хоровод начинает с частушки: «Руки белые сомкните, в очи черные глядите!» Тут девушка, нисколько не унижая своего достоинства, может показать свою благосклонность приглянувшемуся ей парню. Раньше у девчат была припевка: «Как послала меня мать — в хороводе танцевать — в хороводе танцевать — себе парня подобрать...»

Вел хоровод, диктуя быстрый ритм, шафер жениха. За ним шли невеста и жених. Свирель, гармонь, волынка, скрипка и тамбур пели о счастье. Молодые — и он, и она — были статны, красивы, смуглы, чернявы, кареглазы. Замечено, что супруги, прожившие долгую ладную совместную жизнь, становятся на закате своих дней похожими друг на друга. А эти уже казались братом и сестрой. В народе говорят, что такая схожесть — примета счастливой семейной жизни. Дай-то им Бог!

...Наверное, с генами закладываются в сознании человека идеалы мужской и Женской красоты. Очевидно, носителями ее для сына являются мать и сестра, для дочери — отец и брат. Прежде всего и чаще всего... Сердце парня-динарца обычно волнует девушка своего, как говорится, племени, динарского облика. Парень, как и девушка динарских территорий — Черной Горы, Далмации, Сербии, — «умирают по черным глазам», пользуясь песенной метафорой.

Девушка в песнях мечтает о том времени, когда она выйдет замуж и родит «черноглазого и черноволосого сына». Черноглазый сын, черноокая дочь — вот динарский (югославянский) идеал. «За двух голубоглазых гроша бы не дала, за молодого черноокого и тысячи дукатов не пожалела бы!» — поется в девичьей песне. А вот песенный портрет красавицы: «Красива — красивее быть не может, высока и стройна, брови — две пиявки, очи — две ягоды терновника, коса — крыло вороново».

Вспоминаю разговор с такой вот красавицей, дочерью моего белградского коллеги-журналиста и друга. Супруга его угощала нас кофе, когда она вернулась с Ташмайданского стадиона, где проходили международные состязания по плаванию. Один наш пловец установил новый рекорд. Девушка то ли не расслышала, то ли забыла его фамилию.

— А каков он из себя? — спросил я.
— Высокого роста, плечист, атлетического телосложения, лицо правильное, нос греческий, — скульптурно «лепила» она советского чемпиона.
— Значит, красивый?
— Нет, русый и голубоглазый, — простодушно опровергла сербиянка мое «предположение» само собой разумеющимся для нее каноном.

Издревле воплощавший в себе понятия мужской красоты, гайдук в народных песнях, сказах и притчах — «черноок и широколоб», «мрачного взгляда», «с темными усами от уха до уха».

Рост, стать — важные слагаемые идеала черногорцев. И не только в отношении мужчин. «Дробную и малую в жены не беру», — говорят горцы. «Зареклась и поклялась — не пойду за маленького!» — вторит им девичий хор... Черногорец, проводив взглядом высокую статную девушку или женщину, не преминет сказать с восхищением: «Такие родят героев!»

Да и народный костюм черногорцев скроен и сшит так, чтобы подчеркнуть мужскую, воинскую стать. Круглая низкая кепка без козырька, надеваемая чуть набекрень, не скрывает крупную голову юноши, жилетка и короткий кафтан в сочетании с широким поясом подчеркивают его стройность и рост. Огненные цвета костюма, золотое шитье, галуны, шнуры, инкрустированный пистолет за поясом — все это как бы служит фоном, на котором вырисовывается во всей красоте «мышца бранная».

Динарским Аполлоном называли балканские и европейские современники Петра Негоша. Ростом он был более двух метров и отличался пропорциональностью телосложения, а лицо его с выточенными чертами, проникнутое глубокой одухотворенностью, могло послужить идеалом для художников и времен Фидия, и итальянского Ренессанса, и для нынешних европейцев. Сам Негош знал свои достоинства. «Благодарю тебя, Господи, — писал он в «Завещании», — за то, что ты на Земле выделил меня из миллиона, украсив духом и телом».

...Несколько десятилетий на югославском эстрадном небосклоне сияла звезда Ольги Янчевецкой, ныне покойной русской певицы, оказавшейся по воле судьбы в эмиграции. Однажды я спросил ее, какой из исполнявшихся ею романсов пользовался наибольшей популярностью у публики.

— Конечно же, «Очи черные», — улыбнулась певица. — Он был шлягером трех поколений на моем веку. Думаю, таким и останется, пока на земле южных славян рождаются девочки с черными глазами.
Рождение юнака

Как-то я познакомился с двумя черногорцами и черногоркой — отцом, участником народно-освободительной войны, его сыном — крупным инженером и женой сына — молодой женщиной, археологом по специальности, преуспевавшей на научной ниве. Прошло какое-то время, и вдруг в белградском корпункте «Правды» раздается телефонный звонок. Звонит тот самый героический боец. Справляется, как дела, как со временем, и радостно сообщает:
— У меня родился внук! Ты представляешь, теперь нас четверо: я, сын и два внука!
— А твоя жена и невестка? — вырвалось у меня.
— Они не в счет! — выпалил черногорец. — Заезжаю за тобой, и едем на славле! (Славле — празднование, торжество, юбилей.)

Хорошо, что у меня не было срочных заданий: отказать я не мог.
Славле был на славу. На столе были мед, ягнята и поросята... И чего только не было!.. И точно так же, как сто лет назад, воздух разрывала ружейная пальба в честь новорожденного.

Русский профессор А.Александров, живший в прошлом веке среди черногорцев и глубоко изучивший их быт и нравы, в своем труде «Черногорка в общественной и личной жизни» писал: «Когда родится мальчик, в Черной Горе трескаются высокие горы от радостных восклицаний и ружейной стрельбы, от веселых и сердечных поздравлений родных и знакомых со всех сторон, которые приносят дары новорожденному. Все радуются появлению на свет нового человека, новой силы, способной, когда придет его время, защитить свое дорогое отечество. Эта радость — результат исторических условий, которые создала в Черной Горе сама жизнь. Защищая в течение пяти веков свою свободу от турок, врага неизмеримо более могущественного, этот народ-ратник, естественно, хотел иметь больше воинов».

Все, чем была богата семья, в которой родился мальчик, выставлялось на стол. И всяк, поднимавший заздравную чашу, желал:
— Пусть вырастет героем!

Только герои могли отстоять свободу этого народа. Такова была гранитная логика его бытия.

Первой и последней игрушкой мальчика был меч. Сызмала он готовился к битвам и невзгодам, закаляя тело, тренируя «руку возмездия».

Рождение дочери салютом не сопровождалось. Вся семья испытывала какой-то ложный стыд. Отец ходил грустным и на вопросы о ребенке и его здоровье обычно отвечал:
— Простите, у меня родилась дочь.
Если же ему с расспросами досаждали, то он мог ответить:
— Родилась та, которая рождает героев.

И этот ответ более соответствовал истинному положению вещей. Девочка и девушка росла в семье, окруженная заботой и любовью, как и ее брат. В детстве она засыпала под колыбельную, которая по своему складу и напеву походила на эпические речитативы:

«Расти, дочка, пока не вырастешь,
А вырастешь — станешь красавицей,
Выйдешь замуж за парня-юнака!»

Юнак-отец, юнак-брат, юнак-муж, юнак-сын — таковыми были идеалы, внушаемые ей с детства у родного очага матерью и отцом. Они растили дочь в спартанских условиях по закону дедов, верной опорой своему будущему мужу, в котором она заранее видела храброго защитника своей семьи, своей родины. Родители, желая выразить своей любимице нежность и любовь, обращались к ней со словами: «сын мой» или «сынок». Обычай этот был распространен не только в Черной Горе, но и в Сербии, в Македонии...

Авторитет «мужской головы», будь то мальчик или подросток, был выше авторитета любой женщины, даже пожилой. Черногорец, отвечая на поставленный ему вопрос, сколько у него детей, не брал в счет дочерей. Девять сыновей — девять детей. Десять дочерей, но ни одного мальчика — значит, ни одного ребенка.

Исторически сложившуюся униженность женщины, писал А.Александров, можно было наблюдать в ее и семейной, и общественной жизни — всюду и всегда мужчины имеют преимущество, и женщины им уступают, мужчина везде впереди, а женщина сзади.

Пустяковой причины было достаточно мужу, чтобы отказаться от жены, расторгнуть брачные узы. До недавнего прошлого развод совершался с соблюдением весьма простого обряда: муж брался за один конец пояса, жена — за другой, пояс рассекали посредине, и они расходились всяк по себе. В некоторых местностях муж отрезал кусок материи от своего кафтана, жена — от своего, бросали эти куски друг другу и расставались. Однако муж был обязан вернуть жене все приданое, все ее личные вещи и заплатить пo одному цехину (Цехин — золотая венецианская монета.) за каждый год совместной жизни.

Исключительной редкостью в Черногории был внебрачный ребенок. Если такое случалось, не было большего бесчестья и позора. Племенное право признавало только одно искупление — смерть. Убить дочь должны были родители.

Такими суровыми были законы лютых скал. Нынешним поколениям черногорцев они, как и нам, представляются дикими. Но в сознании их дедов и прадедов эти законы и обычаи крепили семью — воинскую, по своему существу, единицу братства, племени, Черной Горы.

Однако при всем своем неравноправном положении женщина в Черногории никогда не низводилась до существа низшего разряда, как это было на Востоке.

Сербский литератор Любомир Ненадович в своих письмах из Черной Горы прошлого века дивился духовной красоте и моральной силе ее женщин. О ней слагали стихи поэты, пели песни гусляры.

Писатель, историк и этнограф Марко Вуячич одну из книг многотомной монографии «Знаменитые черногорские и герцеговинские герои» посвятил женщинам. Он создал целую галерею реалистических портретов черногорок, которые встали вровень со своими отцами, братьями и мужьями по храбрости и рыцарству.

...В новой Югославии патриархальный уклад стал уходить в прошлое, как вода уходит в песок. Но не всюду почвы песчаные. Не сразу исчезают из людских отношений каноны патриархальной семьи... Часто, утратив свой изначальный смысл, они продолжают существовать в каких-то новых формах.

По неизменному обычаю предков в Черногории, в Сербии, в Македонии отец или мать выражают высшую степень любви и ласки к своей дочери, величая ее именем «сын мой», «сыночек».

Комплекс «мужской головы» остался в народном сознании, пусть даже, как в сказке, остался домовой — хранитель очага...

Однажды я с женой и детьми остановился на несколько отпускных дней в кемпинге возле города Петровац на Море. По соседству с нами разместилась черногорская семья: отец — юрист, мать — домохозяйка, два сына — студенты и дочь — ученица последнего класса гимназии. Мы подружились. Вместе ходили купаться. По очереди приглашали друг друга на чашку кофе после сиесты... Наши палатки стояли метрах в десяти, а газовые плитки — и того ближе... Как-то под вечер черногорка стряпала ужин, а дочка помогала ей. Обе вполголоса вывязывали тонкий узор старой-престарой песни, в которой грустных ниточек было больше, чем светлых. Когда песня закончилась, дочка вздохнула и серьезно сказала:

— Мама, и зачем ты меня родила девочкой?!
— Сыночек ты мой, но ведь кому-то нужно рожать, — так же серьезно и, словно бы оправдываясь, ответила ей мать.

Но вернемся на славле к моему черногорскому другу. Оставив на минуту мужское общество, я подошел к колыбельке, над которой склонилась мать. Спросил о ее планах.

— Год покормлю его грудью, чтобы приобрел иммунитет и рос богатырем, а затем в экспедицию, на раскопки: теперь я мать двух черногорцев и обеспечила себе полное право на эмансипацию, — рассмеялась она. — Свекор и муж счастливы и готовы сами нянчить и воспитывать продолжателей своего
рода.

Кивком головы я выразил с ней солидарность.

Через год она действительно была в экспедиции. Дети росли богатырями.
«Кровь не вода»

От города Улциня до села Загоня спидометр не накручивает и пяти километров. Но расстояния измеряются не только мерой длины...
Высокая ограда, массивная стальная дверь...
— Мой дом — моя крепость, — говорит с грустью югославский коллега.

Скрежещут засовы, звякают щеколды, и ворота медленно открываются. В глубине просторного двора большой приземистый дом, словно бы притаился, спрятавшись от прохожих и приезжих. Гостей встречают одиннадцать пар детских глаз. Настороженных, однако с искорками любопытства. Стоят ребятишки как вкопанные. Один, росленький, отделился. Подходит к коллеге, разглядывая фотоаппарат и магнитофон.

— Как зовут тебя?
— Бечо.
— А сколько тебе лет?
— Десять.
— В школу ходишь?
— Нет.
— А читать-писать можешь?
— Могу. И стихи умею декламировать.
— Кто же тебя научил?
— В школу нам, мужским головам, нельзя, — пояснил вместо Бечо его брат постарше, представившийся Сулейманом. — Но мы все грамотные. Учат нас отцы и дядья, а также сестры. Сестрам в школу можно.
— А мне еще вот он помогает, — Бечо указал на мальчика, стоявшего чуть поодаль, у грабарской тачки. — Его зовут Зоран Йоветич. Мы одногодки и друзья. Он в четвертом классе учится, каждый день к нам заходит, рассказывает мне по учебникам уроки, потом мы играем...
— Жаль, что Бечо не может прийти ко мне, — тихо проронил Зоран. — А я очень бы хотел, чтобы он пришел.
— Мы со двора никуда не выходим, — словно бы оправдываясь, сказал Бечо. — Поэтому к Зорану я не могу пойти. И никогда, наверное, не смогу. В школу тоже. Хотелось бы увидеть — какие они такие — парты? И как учителя уроки спрашивают. До школы от нас совсем недалеко.

Все мужское население дома уже было во дворе: отец Бечо — Хасан, его родные братья, сыновья и племянники. Они слушали Бечо и Сулеймана и молчали.

Стоявший в дверях парнишка с гармоникой сел на каменный приступок и начал перебирать клавиши, еле слышно наигрывая напевную мелодию.

— Мой брат Рамазан, — кивнул в его сторону Бечо. — Ему уже четырнадцать... Он целый день готов не расставаться со своей гармоникой. В ту неделю наигрался вдосталь на свадьбе Дилаверы. Это наша родная сестра...

Семь женихов засылали сватов просить руки двадцатилетней Дилаверы. Выбирала красавица. Наконец выбрала, Ровню — во всех отношениях. Свадьбу сыграли богатую, веселую. А когда зять уводил молодую из родительского дома, Хасан, дядья Цафо, Фадил и Мето, братья родные и двоюродные по линии отца — а их по пальцам двух рук не пересчитаешь — простились с ними во дворе. За ворота им нельзя. Там всякую мужскую голову семьи Кученичей, будь то юноша или мужчина в зрелых годах, ребенок или старик, подстерегает смерть. Все они пленники дикого обычая предков — кровной мести.

Были времена, когда эта напасть свирепствовала подобно эпидемии. Ее даже называли красной чумой Черной Горы.

«Народ, геройски воевавший против турок, против Наполеона, сам пускал себе кровь, — замечал Владимир Дворникович, рисуя картину первых десятилетий XIX века. — Черная Гора тех поколений являла собой поприще неукротимых инстинктов, пламенных страстей и необузданного своеволия».

Кровная месть возникала чаще всего на почве племенной розни. А племенная рознь вспыхивала подобно копне сухого сена на ветру от первой случайной искорки. То ли из-за межи, то ли из-за неподеленного пастбища, водоема. Вспыхивала из-за кем-то сказанного сгоряча обидного слова. Межплеменную вражду разжигали турки. Разделяя черногорцев, они пытались укреплять свою власть над ними.

Племя мстило племени, братство — братству, люди убивали людей, которых иногда знать не знали, в глаза не видели. Иногда кровная месть распространялась на всякого мужского представителя племени. По жестоким законам вендетты кровью платят невинные.

Кроме того, существует месть кровью. К примеру, кто-то, случайно ли, преднамеренно ли, убивает человека. Брат или отец убитого, осведомленные, что статьи «око за око, зуб за зуб» в уголовном кодексе нет, присваивают себе функции высшей судебной инстанции и исполнителей приговора. Они убивают убийцу.

Или же месть за поруганную честь. В середине семидесятых нашумел один случай, происшедший в Черногории. Крестьянскую девушку на пути из своего села в соседнее повстречал местный парень и изнасиловал. Насильника арестовали. Был назначен суд. В день слушания подобных дел милиция тщательно проверяла входящих в зал заседаний, как бы не пронесли оружия. Отец пострадавшей знал об этом. И пронес пистолет накануне, припрятав его за бачок в туалете. На следующее утро приговор был опережен самосудом. Крестьянин подошел к скамье, на которой сидел парень, обесчестивший его дочь, и в упор выстрелил ему в лоб. Самосуд по закону республики карается жестоко. Вершат ли его мужчина или женщина, своими руками или руками наемников...

Пережитки патриархально-племенного уклада — одна, а темперамент — другая сторона медали кровной мести и мести кровью. «Кровь не вода», — любят говорить черногорцы, часто добавляя: «А братство — не репа без корня». Во имя братства кровь проливалась иногда, как вода...

Но я расскажу об одном, к великому счастью, не состоявшемся убийстве и могущей последовать за ним кровной мести. Разыгралась драма в маленьком городке. Двое из трех ее участников были моими знакомыми: брат и сестра из интеллигентной черногорской семьи, оба с высшим гуманитарным образованием. Брат, находившийся на временной работе в Швейцарии, приехал навестить мать и сестру и, зайдя в местную Скупщину, повздорил с чиновником из-за пустяка. В пылу ссоры произошел обмен оскорбительными словами. Были свидетели. Чиновник, годами старше, положением солиднее, сказал, что он своего обидчика — «этого пацана» — пристрелит. После ссоры молодой человек благополучно отбыл в Швейцарию и возвратился в родной городок через два года. Проведавший об этом чиновник подкараулил его на перекрестке и среди бела дня открыл по нему стрельбу из пистолета. Молодой человек, убегая, отстреливался. Пуля слегка задела чиновника... Еще года через два сестра молодого человека досказала мне развязку инцидента:

— Видите ли, у нас в семье одна мужская голова... Когда это с братом случилось и возникла реальная опасность, что он будет убит, я приобрела пистолет. А кому, кроме меня, вершить месть? Отца и братьев у него нет. Вот я и овладела этим не столь сложным видом оружия. И научилась стрелять не как-нибудь, а без промаха, наверняка. Я счастлива, что все закончилось миром. Но произойди непоправимое, можете не сомневаться, я бы отомстила за брата по-мужски.

И хотя эта девушка казалась созданием нежным, беззащитным — я ей поверил. Ее решимость вдруг с необычной определенностью прочиталась в глазах, обозначилась строгими чертами на милом личике, прозвучала металлом в голосе... У черногорцев прежде был такой обычай. Если в семье погибает или умирает последняя «мужская голова», над домом вывешивается черный флаг, мать и жена надевают платки, юбки и кофты черного цвета и носят их всю жизнь, а одна из девушек или женщин дает обет безбрачия, облачается в мужскую одежду, навешивает на пояс оружие. Племя относится к ней как к мужчине. Она наравне с другими мужчинами участвует в сборах, представляет интересы семьи.

...Хорошая, дорогая у Рамазана гармоника. Замечательный слух у парня. Услышит один раз по радио или телевидению песню, которая тронет его сердце, тут же подберет ее на гармонике.

— Ему бы учителя, — говорит Хасан. — Из него бы получился настоящий музыкант!
— Эх, в музыкальную школу бы мне, — печально вторит отцу Рамазан.

Из дома выходит супруга Хасана Эса. Предлагает гостям напитки, кофе, приглашает остаться на обед. Ей помогает дочка — восемнадцатилетняя Игбала. Утром они вдвоем ходили на базар в Улцинь, продали овощи, фрукты со своего сада и огорода. Женщинам этого дома можно выходить за пределы двора свободно и безбоязненно: на них кровная месть не распространяется. Видят Игбалу парни на селе и в городе. Стали засылать сватов. С дочерьми Хасану и его братьям легче. А вот сыновей женить — проблема. Какая девушка отважится обречь себя на брак с человеком, приговоренным к смерти, родить от него смертника-сына? Младший брат отцовского — Хасанова поколения Кучевичей — Мето женился на тридцать седьмом году.

— Друзья искали мне невесту, — рассказывает Мето. — Долго искали... Отказывали девушки. Оно и понятно... А вот она — Хавае из Шаса — согласилась. Спасибо ей! Живем мы в любви и ладу, двое детишек у нас родилось. Джеваду полтора года, Севдз — три месяца... Сам себя иногда спрашиваю: в чем виноват мой Джевад? Неужели и ему придется жить, не выходя за эту ограду?

...О веревке в доме повешенного, как известно, не говорят. Когда и по чьей вине возникла ссора, а за ней — вражда между двумя семьями и кто первым пролил кровь?.. Чужая душа потемки... В печати сообщалось, что 15 сентября 1965 года Цафо Кучевич убил двух братьев Маридитов — крестьян соседнего села Пистуле. В пылу ли ссоры или мстя за ранее пролитую кровь? Об этом не говорилось. А спросить не нашлось у кого. Убийца был приговорен к 15 годам заключения. Освободили его досрочно — через 11 лет и три месяца — за прилежный труд и примерное поведение. По закону республики человек получил право на волю. Фактически же заключение для него продолжается. За оградой семейного двора. Не о нем, однако, речь. Цафо совершил преступление. Страшное преступление. Но они — его братья и их дети, большинство из которых и появилось-то на свет после тех двух смертей — в чем и перед кем они виноваты?! Как можно позволить дикой, слепой, фанатичной традиции дамокловым мечом висеть над их невинными головами?!

...У черногорцев существует замечательная традиция — «вече примирения», где мирятся самые заклятые враги и разрешаются самые давние споры.

Хочется верить, что эта традиция окажется самой стойкой у народа лютых скал.

Василий Журавский, www.vokrugsveta.ru
 
http://www.izvestia.ru/realty/article3113338/
 
http://www.izvestia.ru/realty/article3113338/

Прошу прощения за то, что нарушаю романтику своей безжалостной цензурой, но эту же ссылку Вы разместили в соседней теме. Флуд однако. :wink: Есть предложение ликвидировать один из дублирующихся постов. Какой именно, решайте сами. Успехов!
Страницы: Пред. 1 2 3 4 5 6 След.
Читают тему (гостей: 1)

© 2007—2021 «DSA»

in[email protected]